У меня был одиннадцатый цех, Ольга Данько из моей группы попала в двенадцатый.

Едва ли не с первого дня у меня не заладились отношения с мастером Нудовым, многократным ударником, орденоносцем, человеком недалеким, но очень усердным:

— Ну, я тебе прямо скажу, ты, Анатолий, — человек упертый и не быть тебе никогда инженером!

И перевел меня в третью смену, с глаз подальше. Долой!

Я не возражал, не хотелось чувствовать за спиной его вечно въедливый взгляд и издевки:

— Во-во, а ишо инженером собрался быть… Нет, не быть тебе никогда инженером, прямо скажу!

После таких слов у меня обязательно ломался резец и приходилось его долго затачивать на наждаке по «фигурному» профилю.

Я был рад уйти от этой докучливой опеки, хотя знал, что мой перевод в ночную смену противоречит КЗОТу, но очень полюбил свой пустынный ночной цех с редкими огнями и свежим заводским воздухом, крепко замешанном на запахах металла, масел и эмульсии. Цех был непривычно тих, лишь устало вздыхал компрессор, временами с хрипом, выдыхая лишний воздух, да мирно гудела трансформаторная подстанция. Все это было свое, привычное, а главное, никто не глядел тебе в спину и не лез с назойливыми советами, от которых невпопад суетились руки, уставала голова, и тормозилось дело.

Я работал на немецком «Бутллере», огромном продольно-строгальном станке, предназначенном для обработки многотонных отливок. Только в нашем цехе ему нашли совсем другое применение — секретного назначения. На его стол, смахивающий по размерам на железнодорожную платформу, были установлены электромагнитные плиты. Они мертво удерживали стальные листы — выкройки усеченного конуса. Стол плавно скользил между неподвижными порталами, а специальные резцы оставляли на листах специальной стали глубокие фасонные борозды-выемки. Потом листы разворачивались под другим углом и вновь резцы нарезали борозды-выемки. И так выкройки листов испещрялись обоюдоострыми хищными ромбами.

 

Для чего?

Начальник цеха сделал вид, что не понял моего вопроса. Мастер Нудов был откровеннее:

— Не твоего ума дело, салага!

Станочник из второй смены, как‑то раздобрев после обеденной «чекушки», недвусмысленно дал понять, что это специальный военный заказ, и посоветовал поменьше задавать вопросов.

Военный, так военный. Я старательно нарезал ромбы на листах, проверял их геометрию строгими калибрами, аккуратно собирал стружку в особый ящик-контейнер, а утром сдавал отходы на вес представителю военной приемки. Мне нравилась эта размеренная точная работа, потому на досуге я рассчитал и предложил новые крепежные замки и наловчился делать «листов» больше других и без брака. Начальник цеха пожал мне руку и пообещал премию.

Правда, около трех часов ночи всегда отчаянно хотелось спать, и именно в это время приходили… крысы. Их было много, серых, молчаливых, нахальных и очень любопытных. Крысы собирались в нескольких метрах от меня: передние ряды — на полу, следующие повыше — на заготовках, третьи взбирались на скамейки для отдыха, четвертые — ну настоящий римский Колизей! — стояли на задних лапках, поддерживая друг друга и… недвижимо и долго глазели на мою работу.

Потом, словно по команде, разом приходили в движение: обследовали шкафчики, рабочие столы, кладовки, вчистую подъедали крошки и остатки обедов, и даже пробовали на вкус рабочие промасленные рукавицы. Самые бессовестные, наевшись, развязано и беспечно катались меж резцов на моем «Бутллере» — взад-вперед, взад-вперед… Я кричал на них, кидался в скопище тварей ломаными резцами. Это их ничуть не пугало, они ловко увертывались.

В одну из ночей середины декабря, когда я уже перевыполнял месячный план, ничто не предвещало беды. Рекордные листы с хищными ромбами стопкой сверкали под яркой лампой драгоценными камнями, огромный стол «Бутллера» легко скользил между высоченными порталами, непрерывно лилась и скалывалась серебряная стружка, сытые крысы с видимым удовольствием наблюдали работу, а я напевал во все горло:

Полночный троллейбус по улицам мчит,

Верша по бульварам круженье…

Но вдруг… когда стол, сделав холостой ход, в очередной раз вновь двинулся на фасонные резцы, я увидел, как вмиг отлипли и упруго выгнулись мои «рекордные», почти готовые листы… Резцы несокрушимо вломились в их изящные тонкие тела, послышался крик раздираемого металла… В воздухе остро засвистело. Я почувствовал колющие удары, услышал отчаянный крысиный визг и инстинктивно упал за чугунную станину «Бутллера».

В тот миг я увидел на деревянной брусчатке цеха размозженную крысу и…стройные девичьи ножки, туго обтянутые сапожками-«казачками». Ну, да… Это шла-приближалась козьей походкой Ольга Данько: вот дура‑то, взяла за привычку, всякий раз, выходя в первую смену, идти в свой двенадцатый цех мимо моего «Бутллера».

— Привет, Толям! С добрым утром!

— Ложись, ложись на пол! — заорал я.

Сапожки сделали неуверенный шаг, опять густо и хищно засвистело.

— Ложись, Ольга!!! — и прибавил такое слово мастера Нудова, от которого, казалось, всегда умирали на лету и падали мухи.

Ольга упала рядом, я увидел в ту же секунду, как «мой» хищный ромбик вспорол импортную драгоценную кожу ее «казачка» и застрял у высокого каблука, оставив свой алый след.

— Толям… Толям, ты жив?! — черные кудри закрыли свет яркой станочной лампы, а ее горячие соленые губы сквозь слезы целовали мое мазутное лицо.

Меня приволокли в здравпункт работяги первой смены. Перепуганный насмерть мастер Нудов придерживал позади прихрамывающую Ольгу. Фельдшер, нервничая, сняла с меня спецовку и вынула из ран на животе и руках несколько окровавленных и блестящих, хищно ограненных ромбов, обработала раны «зеленкой», потом оказала помощь Ольге.

Мастер свернул из газеты кулек, высыпал в него из медицинского лотка «мои» ромбики.

— А где ее ромбик? — потерянно сказал Нудов. — А…а, слава Богу, вот он! — выковырял осколок из Ольгиного каблучка, тоже упрятал в кулек. А потом, словно опомнившись, как заведенный, запричитал, повторял одно и то же, ломая фуражку:

— Это все крысы… крысы виноваты, ядрена вошь им в печенку! Съели, сволочи, оплетку кабелей! Ну и магниты, не дураки, разом отключились…

Раны оказались несерьезными, Ольгу перевязали и отправили домой на троллейбусе. Меня вез мастер на своей «Волге» и по дороге раскрыл все секреты. Одиннадцатый цех — секретный, во время войны в нем делали станины для «катюш», а теперь, оказывается, я строгал осколочные листы. Подобный лист в 1958 году, размещенный в боевой части зенитной ракеты, сбил под Свердловском американского пилота-шпиона Пауэрса. Резцы, нарезая в спецстали секретного состава обоюдоострые ромбы, делали лист предварительно напряженным. Хватало небольшого воздействия силы, чтобы лист немедленно и самопроизвольно начинал рваться на осколки. Можно себе представить, каково было шпионскому самолету, когда взрыв боевого заряда разнес «мой» лист на тысячи ромбов.

— Ты понимаешь, Анатолий! — радостно сообщал он. — По-моему, всех крыс нашего цеха разом укокошило! Цельное месиво! А из тебя, точно знаю, инженер получится! Герой, словом! К премии представим за перевыполнение!

А потом нас долго опрашивали молодые люди, все, как один друг на друга похожие: дескать, как такое получилось?

Я и Ольга, не сговариваясь, отвечали:

— Да, понимаете ли, крысы, паразитки, оплетку кабелей съели…

Историю тут же замяли, премию не дали, и акт о несчастном случае на производстве не оформили. Но мое имя на Доске почета среди «самых-самых» рационализаторских предложений заводчан оставили.