Задача чистописания — научить нас каллиграфическому письму: выводя буквы, мы должны были строго контролировать нажим на перо, соблюдая правила чередования жирных и волосяных линий. Словотворчество ввела на том уроке новатор, кавалер Орденов Ленина и Красного Знамени, наш классный руководитель Прасковья Ивановна. Она поощряла в своих учениках не только вольнодумство, но и развивала в них воображение, свое видение излагаемого в тетради. Я очень любил эти уроки. На них мы соревновались. Я часто побеждал, и это мне очень льстило.

Однажды Прасковья Ивановна каллиграфически написала на доске: «И. В. Сталин — наш великий вождь и учитель!» Это была тема следующего урока чистописания и словотворчества. За три дня мы должны были написать домашнее сочинение.

Вечером я сел за стол, начал писать, что Иосиф Виссарионович Сталин — не только вождь и учитель, он — друг детей, он — герой труда и герой Советского Союза, прославленный на весь мир Генералиссимус СССР, который победил фашистскую Германию. Закончил словами известной песни.

Я отложил ручку, подумал, подумал и изорвал сочинение, ведь точно также напишут все мальчишки и девчонки из нашего 4‑го «А» класса. Мне хотелось, чтобы мое сочинение не походило на другие. Я взял чистый лист и начал каллиграфически:

Я сдал сочинение одним из первых. А на следующее утро, перед уроками, Прасковья Ивановна деревянным голосом и с каменным выражением лица сказала, чтобы я немедленно зашел в кабинет директора школы. Там собрались все учителя. У всех были каменные лица и деревянные голоса.

Уроки в школе долго не начинались, учителя все пытались узнать: откуда у меня в башке появились такие мысли, и не отправил ли я, по случаю, копию сочинения Великому вождю? Особенно усердствовала директор школы Фаина Львовна.

Я упорствовал часа полтора, говорил, что это мои мысли, надо только сходить на нашу улицу, и тогда все поймут, что я в сочинении ничего не придумал. Потом не выдержал пыток и разревелся, а еще назло сказал, что переписал сочинение и отправил его товарищу Сталину и министру внутренних дел товарищу Берия. Фаина Львовна охнула и схватилась за сердце. В кабинете началась паника, прибежала школьный фельдшер, а я, воспользовавшись суматохой, скользнул карасем в двери и убежал домой.

Следующей ночью забрали отца. Я проснулся от маминых рыданий. Отца уже не было. В комнате пахло чужим табаком, стоял чужой запах, он напомнил мне запах солдатских сапог и мокрых шинелей.

…Отец пришел через полгода после смерти Сталина и расстрела шпиона Берии, худой, сильно постаревший. Я чувствовал себя виноватым, прижался к его седой колючей щетине и заплакал. А он обнял меня и вдруг… расхохотался.

— Ну и Толька, ну и молодчага! Иду через полтора года по своей улице и не узнаю ее: асфальт, тротуары, скамейки, а вдоль фонари сияют, и в каждой колонке, я пробовал, вода есть!

А еще я рассказал отцу, что пивнушку быстро закрыли, теперь там только продуктовый магазин. Тетю Клаву уволили, теперь она метет наши тротуары. Участкового дядю Кошкина чуть ли не сразу забрали в НКВД, и где он теперь, никто не знает. Но мне почему‑то жаль его. До сих пор жаль.

…Став взрослым, я все пытался узнать, кто же показал мое сочинение НКВДшникам? Так и не узнал. В одном уверен: этого не могла сделать моя учительница Прасковья Ивановна.